А верхняя одежда? Рейтузы со штрипками, драповая шапка с наушниками, застёгивающимися у подбородка на большую пуговицу. Штрипки обязательно торчали наружу, а шапку я вечно надевал задом наперёд, так что застегнуть её можно было лишь возле носа. Но главный ужас – ботинки. Точная копия многопудовой взрослой обуви, в которой и сейчас ходят по горячим цехам сталевары и литейщики. Шнурки надлежало продеть через четыре дырочки справа и четыре дырочки слева, а потом завязать на двойной бантик. И вот это высокое искусство не давалось мне ни под каким видом.

Пятилетние дети, конечно, умели одеваться самостоятельно, а в три года?.. Группа одета, воспитательница проверяет, хорошо ли затянуты шарфы, бросает мне на прощание: «Одного тебя вся группа ждать не будет. Оденешься – придёшь!» – и я остаюсь в раздевалке один. Правильно, кто я такой, чтобы меня ждать? Я ничего не умею, я самый плохой.

Говорят, счастье – это когда тебя понимают. Брехня! Это беда, катастрофа, беспросветная жуть, когда ты самый плохой, а все вокруг это понимают. Я и сам это понимаю, такого, как я, – не жалко.

Десять, двадцать, сто раз подряд пытаюсь сделать что-то со шнурками. Бесполезно, бантиков не получается. Склонившись над ботинками, наклонив голову, чтобы никто не заметил, молча плачу.

Человек, оказавшийся в таких нечеловеческих условиях, неизбежно становится мерзавцем. Он не осмеливается мстить в открытую, но никогда не упустит случая сделать недругу мелкую пакость. В мировой фантастике тому масса примеров. Все антиутопии кишмя кишат доносчиками, предателями, просто сволочами, хорошо приспособившимися к родной антиутопии. И я тоже ступаю на этот наклонный путь. Я по-прежнему не могу ударить противника по лицу, но я уже начал радоваться его неприятностям.

Строю башню из кирпичей. Кирпичи совсем как настоящие, но лёгкие, склеенные из тонкой фанеры. Башня получается громадная, последний кирпич кладу, встав на стул и приподнявшись на цыпочки.